Неточные совпадения
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим
криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то
страшное заключено в сем быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
В это время я нечаянно уронил свой мокрый платок и хотел поднять его; но только что я нагнулся, меня поразил
страшный пронзительный
крик, исполненный такого ужаса, что, проживи я сто лет, я никогда его не забуду, и, когда вспомню, всегда пробежит холодная дрожь по моему телу.
Все это было не страшно, но, когда
крик и свист примолкли, стало
страшней. Кто-то заговорил певуче, как бы читая псалтырь над покойником, и этот голос, укрощая шум, создал тишину, от которой и стало страшно. Десятки глаз разглядывали полицейского, сидевшего на лошади, как существо необыкновенное, невиданное. Молодой парень, без шапки, черноволосый, сорвал шашку с городового, вытащил клинок из ножен и, деловито переломив его на колене, бросил под ноги лошади.
«Теперь стойте крепко, — сказал комендант, — будет приступ…» В эту минуту раздался
страшный визг и
крики; мятежники бегом бежали к крепости.
С
криком оторвавши от себя, кинула ее на пол; опять крадется
страшная кошка.
Свежесть утра веяла над пробудившимися Сорочинцами. Клубы дыму со всех труб понеслись навстречу показавшемуся солнцу. Ярмарка зашумела. Овцы заблеяли, лошади заржали;
крик гусей и торговок понесся снова по всему табору — и
страшные толки про красную свитку,наведшие такую робость на народ в таинственные часы сумерек, исчезли с появлением утра.
— Как так твоя мать? — пробормотал он, не понимая. — Ты за что это? Ты про какую мать?.. да разве она… Ах, черт! Да ведь она и твоя! Ах, черт! Ну это, брат, затмение как никогда, извини, а я думал, Иван… Хе-хе-хе! — Он остановился. Длинная, пьяная, полубессмысленная усмешка раздвинула его лицо. И вот вдруг в это самое мгновение раздался в сенях
страшный шум и гром, послышались неистовые
крики, дверь распахнулась и в залу влетел Дмитрий Федорович. Старик бросился к Ивану в испуге...
И, проговорив, сам заплакал. В эту минуту в сенях вдруг раздался шум, кто-то вошел в переднюю; Грушенька вскочила как бы в
страшном испуге. В комнату с шумом и
криком вбежала Феня.
Дорогою Марья Кондратьевна успела припомнить, что давеча, в девятом часу, слышала
страшный и пронзительный вопль на всю окрестность из их сада — и это именно был, конечно, тот самый
крик Григория, когда он, вцепившись руками в ногу сидевшего уже на заборе Дмитрия Федоровича, прокричал: «Отцеубивец!» «Завопил кто-то один и вдруг перестал», — показывала, бежа, Марья Кондратьевна.
Все небо пламенело, раскаленное; по всему городу, большому провинциальному городу, летели головни, по всему городу
страшный гвалт, беготня,
крик.
Оказалось, что первым проснулся Дерсу; его разбудили собаки. Они все время прыгали то на одну, то на другую сторону костра. Спасаясь от тигра, Альпа бросилась прямо на голову Дерсу. Спросонья он толкнул ее и в это время увидел совсем близко от себя тигра.
Страшный зверь схватил тазовскую собаку и медленно, не торопясь, точно понимая, что ему никто помешать не может, понес ее в лес. Испуганная толчком, Альпа бросилась через огонь и попала ко мне на грудь. В это время я услышал
крик Дерсу.
Стоны, дикие
крики, стукотня кулачных боев и громкая ругань носятся над луговиной и сливаются в один
страшный гул. Всюду искаженные злобой, окровавленные, свирепые лица, рассеченные скулы, вспухшие губы, расшибленные руки и груди.
Затрепетала Дуня, увидя
страшное самоистязанье, слыша дикие вопли, бешеные
крики, звонкие удары плетей и батогов. Едва не упала она от ужаса в обморок. Быстро схватила ее за руку Варенька и силой повлекла от богадельни.
Вдруг пронзительным, резким голосом взвизгнула Варенька. Пена на ее губах показалась. С
криками: «Накатил, накатил!» — в
страшных судорогах грохнулась она на пол.
— Огонь идет! — вскрикнул Дементий. И отчаянный
крик его едва слышен был за
страшным шумом огненного урагана.
И вдруг гигант подымается во весь рост, а в высоте бурно проносится ураган
крика. По большей части Рущевич выкрикивал при этом две — три незначащих фразы, весь эффект которых был в этом подавляющем росте и громовых раскатах. Всего
страшнее было это первое мгновение: ощущение было такое, как будто стоишь под разваливающейся скалой. Хотелось невольно — поднять руки над головой, исчезнуть, стушеваться, провалиться сквозь землю. В карцер после этого мы устремлялись с радостью, как в приют избавления…
Флоренса видела: он знал — зачем. Яркими буквами пламенела его мысль на диком лице… Жгучей стрелой впилась она в отверженную грудь и вырвала из нее протяжный, замирающий
крик страшного отчаяния.
Несколько дней, которые у нас провел этот оригинальный больной, вспоминаются мне каким-то кошмаром. Никто в доме ни на минуту не мог забыть о том, что в отцовском кабинете лежит Дешерт, огромный,
страшный и «умирающий». При его грубых окриках мать вздрагивала и бежала сломя голову. Порой, когда
крики и стоны смолкали, становилось еще
страшнее: из-за запертой двери доносился богатырский храп. Все ходили на цыпочках, мать высылала нас во двор…
Должно сказать, что была особенная причина, почему я не любил и боялся дедушки: я своими глазами видел один раз, как он сердился и топал ногами; я слышал потом из своей комнаты какие-то
страшные и жалобные
крики.
Не слушайте сестрицы; ну, чего дедушку глядеть: такой
страшный, одним глазом смотрит…» Каждое слово Параши охватывало мою душу новым ужасом, а последнее описание так меня поразило, что я с
криком бросился вон из гостиной и через коридор и девичью прибежал в комнату двоюродных сестер; за мной прибежала Параша и сестрица, но никак не могли уговорить меня воротиться в гостиную.
Утром объяснилось, что неистовые
крики были смертельным приговором мятежников:
криками встречали каждого, одного за другим, выводимых на плац, как на казнь, арестованных лиц; наступавшая затем тишина была
страшными минутами душегубства — ожесточенные злодеи умолкали.
— Блюм, ты не смыслишь ничего; твой проект нелепость, говорю тебе. Мы не найдем ничего, а
крик подымется
страшный, затем смех, а затем Юлия Михайловна…
— О дитя мое! — воскликнул вдруг Лаврецкий, и голос его задрожал, — не мудрствуйте лукаво, не называйте слабостью
крик вашего сердца, которое не хочет отдаться без любви. Не берите на себя такой
страшной ответственности перед тем человеком, которого вы не любите и которому хотите принадлежать…
И народ бежал встречу красному знамени, он что-то кричал, сливался с толпой и шел с нею обратно, и
крики его гасли в звуках песни — той песни, которую дома пели тише других, — на улице она текла ровно, прямо, со
страшной силой. В ней звучало железное мужество, и, призывая людей в далекую дорогу к будущему, она честно говорила о тяжестях пути. В ее большом спокойном пламени плавился темный шлак пережитого, тяжелый ком привычных чувств и сгорала в пепел проклятая боязнь нового…
То этот
страшный бой часов,
То
крики часовых!
— Мамаша, где мамаша? — проговорила она, как в беспамятстве, — где, где моя мамаша? — вскрикнула она еще раз, протягивая свои дрожащие руки к нам, и вдруг
страшный, ужасный
крик вырвался из ее груди; судороги пробежали по лицу ее, и она в
страшном припадке упала на пол…
И она бросилась на меня с кулаками. Но в эту минуту вдруг раздался пронзительный, нечеловеческий
крик. Я взглянул, — Елена, стоявшая как без чувств, вдруг с
страшным, неестественным
криком ударилась оземь и билась в
страшных судорогах. Лицо ее исказилось. С ней был припадок пахучей болезни. Растрепанная девка и женщина снизу подбежали, подняли ее и поспешно понесли наверх.
В эту минуту
страшный, пронзительный
крик раздался где-то за несколькими дверями, за две или за три комнатки от той, в которой мы были.
В стуке ворот, в хрюканье не спавшей почему-то свиньи, в потемках и в тишине почудилось ей что-то такое же тоскливое и
страшное, как в
крике Ивана Иваныча.
Самое
страшное было для него, когда являлось вдруг нестерпимое желание кричать — без слов, животным отчаянным
криком. Тогда он тихо прикасался к Вернеру, и тот, не поднимая глаз, отвечал ему тихо...
Около Дмитровки приятели расстались, и Ярцев поехал дальше к себе на Никитскую. Он дремал, покачивался и все думал о пьесе. Вдруг он вообразил
страшный шум, лязганье,
крики на каком-то непонятном, точно бы калмыцком языке; и какая-то деревня, вся охваченная пламенем, и соседние леса, покрытые инеем и нежно-розовые от пожара, видны далеко кругом и так ясно, что можно различить каждую елочку; какие-то дикие люди, конные и пешие, носятся по деревне, их лошади и они сами так же багровы, как зарево на небе.
В эту ночь мне плохо спалось… Мне снились какие-то
страшные лица в фесках и с кривыми ятаганами в руках. Мне слышались и дикие
крики, и стоны, и голос, нежный, как волшебная свирель, голос девушки, заточенной на смерть…
Утром я была разбужена отчаянными
криками и суматохой в доме. Я плохо спала эту ночь. Меня преследовали
страшные сновидения, и только на заре я забылась…
«Вдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услышав из-за двери
страшный, грубый
крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе».
У Борисовых детей были игрушки, которых я ужасно боялся. Это было собрание самых безобразных и
страшных масок, с горбатыми красными носами и оскаленными зубами.
Страшнее всего для меня были черные эфиопы с бровями из заячьего пуху. Хотя я и видел с изнанки простую бумагу, но стоило кому-нибудь надеть эфиопа, и я убегал, подымая ужасный
крик.
Кузьма Терентьев бросился на Фимку, приподнял ее одной рукой за шиворот, а другой стал срывать с нее одежду. Обнажив ее совершенно, он снова бросил ее на пол, схватил самый толстый кнут и стал хлестать ее им по чем попало, с каким-то безумным остервенением.
Страшные вопли огласили погребицу. Но в этих воплях слышен был лишь бессвязный
крик, ни просьбы о пощаде, ни даже о жалости не было в них.
Не прошло и получаса, как сладкая дремота Кудиныча в объятиях природы была нарушена
страшным треском ломаемых сучьев, раздавшимся среди точно заколдованной тишины леса; затем послышались
крики,
страшные, неистовые, и в этих
криках Кудиныч узнал голос отставного сержанта.
Наконец совершилось: Дарья Николаевна Иванова стала Дарьей Николаевной Салтыковой, чтобы под этой фамилией стяжать себе
страшную историческую известность. В этот вечер, конечно, этого никто не мог и предположить. Свадебный бал удался на славу. За ужином отовсюду слышались пожелания счастья молодым, которые под
крики «горько», «горько» нежно целовались.
Под правую же руку Луговского подвернулась левая рука Пашки, очутившаяся у него на груди, и ее-то, поймав за кисть, Луговский стиснул и из всей силы вывернул так, что Пашка с
криком страшной боли повернулся и упал всею тяжестью своего гигантского тела на больного кавказца.
Как сквозь туман, видит она седую старушку, ухаживающую за ней, за больной, помнит она
страшную боль, когда будто рвут ее на части, затем спокойное, блаженное забытье, сквозь которое, как райская музыка, слышится ей нежный
крик ребенка…
Рассказывают, что во время «опийной» англо-китайской войны китайцы, чтобы испугать англичан и «поддержать дух» своих, выставляли на видных местах огромные, ужасающего вида пушки, сделанные из глины. Китайцы шли в бой, делая
страшные рожи, кривляясь и испуская дикие
крики. Но все-таки победили англичане. Против глиняных пушек у них были не такие большие, но зато стальные, взаправду стрелявшие пушки. Против кривляний и
страшных рож у них была организация, дисциплина и внимательный расчет.
Гладких схватил ее обеими руками и с силой вырвал у державшего это орудие, но в ту же минуту получил совершенно неожиданно такой сильный удар, что пошатнулся и, потеряв равновесие, задом полетел в колодец. От неожиданности он не успел выпустить из рук кирки и упал, держа ее в руках, испустив
страшный, нечеловеческий
крик. Последняя нота этого
крика заглохла в глубине колодца.
Все громче жужжали пчелы, весь мой улей гудел — и вдруг тысячи лиц, смуглых и белых, красивых и
страшных, завертелись передо Мною, — вдруг тысячи тысяч голосов, шумов,
криков, смеха и стонов оглушили Меня.
Или неправильны, болезненны были мои впечатления, или чувства мои были потрясены всем, чему я была свидетельницей, подготовлены были на впечатления
страшные, неисходимо мучительные, — но я твердо уверена, что слышала стоны,
крик человеческий, плач; целое отчаяние выливалось в этих звуках, и наконец, когда загремел ужасный финальный аккорд, в котором было все, что есть ужасного в плаче, мучительного в муках и тоскливого в безнадежной тоске, — все это как будто соединилось разом… я не могла выдержать, — я задрожала, слезы брызнули из глаз моих, и, с
страшным, отчаянным
криком бросившись к батюшке, я обхватила его руками.
Потом перебирала я в уме эти фразы, эти последние
крики страшного прощания.
Вдруг раздался последний,
страшный, долгий
крик, и все во мне потряслось…
И вот
страшный, безумный, пронзительный
крик на мгновение заглушил весь хор. Жрецы быстро расступились, и все бывшие в храме увидели ливанского отшельника, совершенно обнаженного, ужасного своим высоким, костлявым, желтым телом. Верховный жрец протянул ему нож. Стало невыносимо тихо в храме. И он, быстро нагнувшись, сделал какое-то движение, выпрямился и с воплем боли и восторга вдруг бросил к ногам богини бесформенный кровавый кусок мяса.
Вдруг
страшный, пронзительный
крик прорезал ночь.
Анжель быстро поднялась, из груди ее вырвался вздох, подобный
крику, в котором было что-то
страшное.
Милица невольно похолодела от этих
криков. Неужели же они убьют ее, приведут в исполнение их
страшную угрозу? Она дышала теперь тяжело и неровно; ей не хватало воздуху в груди. Страдальческими глазами обвела девушка мучителей и неожиданно остановилась взглядом на лице молодого солдата-галичанина. Их глаза встретились и на минуту юноша опустил свои. В следующий же миг он поднял их снова и заговорил, обращаясь к остальным...